Пессимистка, которая любит жить.

В этой большой холодной комнате кафельный пол в большую черно-белую клетку.
В ней высокие потолки и много воздуха. И какие-то синеватые каменные стены.
В ней огромные окна. Без решеток и стекол.
А там, снаружи, все та же кафельная клетка. До горизонта. Насколько хватает глаз.
И ходят по ней слоны на тоненьких ножках. А больше нет ничего.
И как бы красиво не было, другого мира нет.
Об этом так же легко забывать,… как сложно сюда возвращаться.

Больно. безумно тяжело держать плечи прямо. ноги и позвоночник сводит постоянная судорога. единственная естественная потребность - упасть плашмя и тихонько умереть. но сидела и улыбалась. задавала вопросы, слушала. делала заинтересованный вид.
а я хочу прижаться к тебе голыми грудями и животом. и чувствовать кожей твое дыхание. с тобой закутаться в пелену своего горячечного бреда. и чтобы никого вокруг больше не было!

Некоторые говорят, что вера творит с человеком чудеса. Достаточно только поверить во что-то хорошее, и это произойдет. Впрочем, все это действует так же, если поверишь во что-то плохое. Он знал об этом законе… Ну и на себя пару раз примерял, и вообще, люди рассказывали. Дескать, жила-была бабушка, которая всю жизнь ждала мужа со второй мировой, все говорили «Не жди, помер», а она все равно ждала. И что ведь вернулся лет через 50…
Или вот мужик, который 20 лет кряду покупал билеты гослото. Выиграл, разумеется, в одно прекрасное воскресенье новый автомобиль.
Ну и много-много таких историй знает и рассказывает человечество, чтобы поддержать в себе веру в лучшее.
А у него с верой не задалось. Толи ему слишком нравилось знать наперед, чем история с ним закончится (а закончится, она как всегда, сомнений не было), толи просто страшно было. Страшно ведь неимоверно опять поверить в чужого человека, довериться ему, раскрыться не дай бог. Ведь так легко в такие моменты… и так больно… И кажется, что это никому, кроме тебя, не нужно. Придумал? Преувеличил? Примечтал?
А ведь встает вопрос ребром. Либо веришь, либо нет… либо рискуешь снова, либо живешь спокойно, как привык…

Я вдыхала аромат его кожи. Пьянящий и не на что не похожий. Я, как собака, запоминала этот запах, чтобы найти его потом среди тысяч других. Я слегка касалась его тела, и думала, что по пальцам, по рукам, по всему телу пробегают заряды электричества. Смотрела в холодные глаза. Цвета льда. Пробовала его губы. Вкуснее всего были эти губы…
Мимо бежали лица, минуты и поезда. Ничего не слышала и ничего больше не видела. Казалось, что это продолжалось вечно. А потом километров становилось все больше. Цеплялась за ощущения, еще такие яркие. Но они меркли, меркли, исчезали. И теперь только запах, цвет и вкус сливаются во что-то теплое и непонятное.

- Расскажи что-нибудь хорошее. Светлое что-нибудь. Чтоб прям радоваться.
- Не вампирь на мне. Все равно разговор на свои неприятности переведешь.
- Да. И что? Ты ж привык. Хороший дядя, хороший.
И стала гладить по голове. Это одной рукой. А на второй выламывала пальцы с отвратительным хрустом.
- Перестань. Достало.
- А ты главное, мне об этом говори. Говори, что хочешь. Только молча не уходи. Бесит
- Вот видишь. Ты только за этим сюда приходишь. И только когда плохо.
- А что делать, когда шоколад не помогает, а говорить надо… надо все проговаривать, - голос трясся, глаза улыбались и пускали воду.
Стала чаще сюда возвращаться. Правда. Он не прогонял.
Сидели, смотрели в стену. Молчали о ней.
- Ты жалкая.
- Ага.
- Не противно?
- Очень противно. Но мне нужно на что-то опираться. Понимаешь? Только ты не ломаешься. Пока что.
- Ну да. Иди раздевайся.
- Не хочу.
- Тогда иди мне обед приготовь.
- Ладно. Ты только приказывай почаще.
Нервный смешок
- Есть ощущение хозяина. Думать не надо.
- И пол вымой потом, пожалуйста. Грязно
- Угу.
- А потом все-таки иди раздеваться. А то ты так всю неделю ходить будешь.

Он забрался в свой любимый угол на втором уровне балкона. Отсюда открывался замечательный вид на парк, телевышку, большую стройку и большую дорогу. Но, самое главное, что, когда садилось солнце, оранжевый свет заливал весь балкон до самого последнего момента… В первые теплые дни весны воздух здесь дико пах молодостью, свежестью, надеждой на счастье… Он давно был немолод, и надежд особых не было. Но этот запах он чувствовал в такие дни много лет назад. И ему было приятно об этом вспоминать.
Сейчас была зима. Самое гадкое ее время – конец февраля. Впереди еще серый, промозглый март. Теплом не пахнет. Весной не пахнет. Пахнет одиночеством и серостью, дождями и грязным снегом.
Он стал пить чай и думать. Им многие люди восхищались. Хвалили его красоту. Чаще внутреннюю, что не могло не льстить. Говорили, что он интересный умный человек. Сильный, талантливый, что у него большое будущее. Всю жизнь так говорили ему люди… он опять посмотрел на ту серость и грязь, которая была внизу: в парке, на стройке и на дороге. Алмаз в навозе или яркая ширма дерьмового театра?..
Он не то, чтобы этим людям не верил… но, раз уж он такой замечательный, почему рядом никого нет? Почему она ушла, бросила, сказала это свое «извини»? Почему уходили многие-многие? Почему любовь теперь получается чувствовать только какую-то странную? Без желания обладать, желания идеализировать, без ревности. С каким-то детским желанием просто быть рядом, иногда обнимать, говорить… помогать.
Он да, был грубым, требовательным, злым. Но он просто искал. Искал и не находил человека, ради которого все это можно было сбросить. А покамест быть грубым и злым получалось замечательно. Так замечательно, что и забываешь, как оно, по-другому.
Его слабость, такое странное чувство точно уж было каким-то нонсенсом. Он хотел измениться. Снова чувствовать в первые теплые дни весны запах свежести и надежды. Купить светлую рубашку, гулять по аллеям этого сраного города и любить его даже таким, неказистым и страшным. Бросить курить. Бросить странных глупых людей, которыми он себя окружал толи, чтобы одному не быть, толи, чтобы просто повеселиться со скуки.
Нашел то, что искал?
Но почему он сам себе не верил, что так сделает? Может, потому что ради себя, получается, любил. А, может, потому что просто не понимал того, другого человека. Или придумал себе все.
Он допил чай ,нарезку из приятных воспоминаний спрятал поглубже и пошел на работу.

Фонарь ничего не понимал. Сидел, раскачиваясь, мычал и отказывался думать. Бездействие его убивало. Он прекрасно понимал, что с каждой минутой промедления делает себе еще хуже. А собрать себя в кулак не мог. Не мог… Не мог… Не хотел.
Он качался на стуле и ненавидел себя. Но он был готов еще миллионы лет сидеть так же. И не отрывать глаз от столь полюбившейся точки в углу комнаты. Не нарушить оцепенения. Сладкого, вечного, больного.

Тихо… еще чуть тише…
В углу комнаты тикают часы. Тяжелые занавески задернуты и в комнату не проникает свет. Воздух здесь густой и холодный. Пропитан приятной тьмой. Тихой, почти неподвижной, заснувшей, неслышно посапывающей.
Он лежал не двигаясь. Он смотрел наверх, на высокий потолок, в углы на паутину. Его руки затекли, но ему это нравилось, и он терпел…

Она пришла пару часов назад, но сейчас казалось, что это было очень давно. Она пришла в абсолютной тишине, ничего не сказала. Просто села рядом, выпила немного из той бутыли вина, что принесла с собой, выкурила сигарету. Потом она заплакала. Ничего не говорила. Не упрекала, не жаловалась, не причитала и не выла. Просто слезы текли у нее по щекам, а глаза стали красными и блестящими.
Он тоже молчал. Он облокотился на диван и смотрел на нее. Было невыразимо сложно смотреть. Хотелось отвести глаза. Но он знал: единственное, что от него нужно – это смотреть сейчас на ее слезы. И он смотрел.
Потом она ушла в ванную. Умылась. Вышла уже голая, и в глазах у нее была странная умиротворенность, которую можно увидеть в глазах очень старых женщин. Тех, которые уже приготовились к тому, чтобы перестать жить.
Он ждал ее так давно, что сейчас ему не хотелось делать так, как она хочет. И он не стал. Он так же молча закурил, а она стояла, голая и спокойная, и смотрела на него этими своими почти мертвыми глазами.
Потом он набросил на нее плед, отвел за руку в спальню. Держал ее крепко. Она не любила ласк, и он не любил. Собственно, на этом их общее заканчивалось.
Она легла, а он вышел.
Еще около часа сидел в другой комнате. Тоже выпил вина, еще покурил. Потом погасил свет, разделся. Зашел в комнату и лег рядом.

Теперь она лежала у него на руке. Было тихо и темно. Он вспоминал, какой она была пару лет назад. Живой, радостный котенок. Постоянно игривый и смешной. Она тогда с ним играла. Сейчас она была в душе старой женщиной. Сейчас она искала в нем чуть ли не последнее прибежище…
Она вздохнула и проснулась.
- Спасибо. Не думаю, что еще когда-нибудь к тебе приду.
Она поцеловала его и стала одеваться. Уже перед выходом, когда она открыла дверь, и в комнате стало невыносимо светло, она повернулась.
- Мне жаль, что не ты нужен.
- Мне тоже, - сказал он, но на самом деле ничего не почувствовал. Он-то знал, что она еще не раз вернется, а он никогда ее не выгонит.

черт, ненавижу ее! и что он в ней такого находил? огромное широкое лицо, какие-то напропорциональные торчащие зубы, широкий, как река Дон, лоб, какие-то жидкие волосенки, непонятно откуда торчащие. и при всем этом эта сучка постоянно в себя кого-то влюбляет. стерва! ненавижу. а еще у нее голос. блять. за этот голос я готова ненавидеть ее еще больше. не писклявый, не противный, как у меня, глубокий, бархатный, женственный. и грудь у нее больше, и трахается она без презервативов. мисс, видите ли, их не переносит. и карьера на подъем, и жить никто не мешает... ненавижу! разорвала бы на мелкие куски! на кровавые куски мяса! а потом бы раскидала их по помойкам, чтобы чертовы собаки сожрали на завтрак и подавились!

а юность прошла. вспоминала, как бегала по улицам два года назад. рдостная и все как в первый раз. и воспоминания яркие, как будто точно в первый раз...
теперь не так. теперь только наложение цветных стеклышек на старую картину. и даже недавнее вспоминать трудно. как будто уже в тумане и за сто лет назад или вперед.

это письмо пришло ему вначале недели.

"Мои причины его не удовлетворяют. он меня бьет. иногда носилует. последнее нравится больше, чем первое. Но что делать? приходится терпеть.
порой мне приходили в голову мысли, что что-то тут неправильно. по крайней мере, я почти уверена, что большинство людей не поняли бы ни меня, ни мою половую и личную жизнь.
не знаю. мне нравится, что у меня только один мужчина, каждый сантиметр которого я знаю наизусть. причем я могу воспроизвести на память не только количество шрамов на его теле или особо приятные для него точки, но и описать вкус спермы или слюны. мне нравится, что именно он, не очень красивый человек, на которого, тем не менее, вешаются почти все женщины и некоторые мужчины, мой. полностью мой. именно потому, что только со мной он таков, каков он есть, и только мне он позволяет быть рядом в самые интимные моменты своей жизни.
почему я? мысли об этом приходили только в самом начале наших отношений, когда и мне самой они казались больными и неправильными. потом пришло смирение, счастье и понимание. просто никто бы больше не понял и не принял его таким. и только меня эта его сущность делает счастливой. по своему, не так как всех, но все же.
но эти мои причины его не удовлетворяют".

он не знал, что с ним делать, с этим клочком бумаги, на который вырвало эти мысли. почему она написала ему? думала, что поймет? вряд ли. хотела сделать побольнее? может быть. его тошнило от этой исповеди, но устоять не было сил. он снова и снова его читал и мечтал только об одном: чтобы это она написала о нем.

пару дней в году в его родном городе ослепительно светило солнце. оно уже не грело нисколько, но на улицу выходить было просто невозможно, хоть глаза закрывай. солнце отражалось от дороги, как будто та была заркальная. машины маленькими черными муравьями ползали по ней, и в глазах рябило еще больше.
но он как будто только один все это видел. и только он один понимал, что есть в году такие вот дни, когда его родной город на собственно его родной город совсем не похож. он становился чем-то средним между далеким владивостоком (никогода его не видел, но, наверное, солнце там тоже большое) и каким-то городом из детских сказок-фэнтази...
приятно, толко глаза от солнца болели

"Извини" - самое пустое слово. Слово со внутренней опустошенностью, как сказал бы любой филолог. когда он слышал слово "извини", он точно знал, что через неделю с ним поступят так же. и снова скажут "извини". и снова будут заглядывать в глаза, как бы говоря, что мучения совести нестерпимы. или снова бросят это "извини", как собаке тухлое мясо. И снова он ничего в себе не сможет поменять. Первым он скажет "Нет" и навсегда вычеркнет из своей жизни. Вторым скажет "хорошо, проехали" и поспешит остаться в одиночестве, чтобы пустить никому не видимые слезы.

Огромная лоджия распахнута настежь. Солнечные блики гуляют по всей комнате, легкая занавеска танцует на ветру. Ничего не слышно, только ее легкие похлопывания. Тишина. Яркий полуденный свет жаркого летнего дня. Холодный плен простыней, растрепавшиеся по подушкам черные волосы. Свет. Запах воды. Одинокая муха под потолком. Занавеска поднимается чуть выше, замирает, меняет форму, опускается снова. Виднеется море, огромное, сияющее, яркое золото.
Вдоль белых девственных стен вязью орнамент. Коричневый, почти шоколад. Он о чем-то напоминает, о чем-то далеком, холодном, о чем-то, чего здесь нет.
Брожу глазами по прозрачному небу в окне, слепящему глаза морю, белым стенам и белому лицу. На обнаженной груди капельки пота. Дыхание медленное, глубокое…
Отсутствие мыслей, отсутствие вещей. Отсутствие близких и близкого. Белое сияющее одиночество в порывах белого света. Уже ничего не нужно. Уже ничего нет.

"своими словами я буду бить, сильнее, чем наркомана ломка. хлестать по спине и по плечам... только вот слов в голове не осталось как-то. все ушли на ненужные споры и встречи. теперь только стоны, да крики, да вздохи. да и тех не услышат, так как некому больше"...
Фонарь перечитывал эти строчки много раз. Он знал их наизусть, и все равно перечитывал. зачем - не знал.
а он смотрел на странного человека с клочком бумаги и в пальто, хотя на улице уже жарко, и не мог понять, что его во всем этом так задевает. он видел его много раз, этого человека, чем-то походившего на фонарный столб, и каждая случайная встреча откладывалась в сознании ка нечто важное, "про него". зачем - не знал.

Фонарь стучал пальцами по паркету и очень жалел, что он не женщина, что у него нет каблуков и что он не может эффектно пройтись по этой комнате, мотая бедрами то вправо, то влево...
наверное, Фрейд бы определил у него форму подавленного гомосексуализма или еще какую-нибудь аналогичную фигню, но звук паркета все равно мерещился сладкими глухими ударами. и фонарь, закрыв глаза, продолжал настукивать костяшкой пальца и даже чуть-чуть мотать попой.

Ему всю жизнь казалось, что он в мире один. Не потому, что рядом никого не было или потому, что ему не с кем было поговорить. Наоборот. Вокруг народа – тьма. Да и говорил он в день с неимоверным количеством людей. И любому мог рассказать что-то важное и сокровенное, потому как на самом деле не считал это ни важным ни сокровенным. Обычным. Но вот ответить на это ему никто не мог. Он подходил, а люди стояли, как восковые куклы, и смотрели на него, иногда улыбаясь, иногда плача, иногда вообще никак не реагируя.
Он с ними и говорил, и шутил, и уговаривал, и даже пытался некоторых любить, а с некоторыми спать, но куклам, что и не мудрено, было все равно, что он там с ними делает. Пусть делает, если ему не лень и если ему так нравится. Прыгай, обезьянка, прыгай.

Он всегда молчал, прикусывая губу и смотря куда-то в неопределенное направление. А я всегда молчала, смотря на него. Он не говорил со мной и не смотрел на меня. Он только изредка как-то призывно и коварно улыбался. И только в очень редких случаях поднимал на меня глаза и вглядывался пристально и надменно. Только вряд ли в такие моменты он меня видел…
Мимо много уже кто успел пройти. Молодые и не очень. Красивые и не очень. Умные и не очень. Мужчины и не очень. А наше положение все так же оставалось неизменным. Как будто застыло и во времени, и в пространстве. Как будто и не было больше никого и ничего. Хотя, признаться, не уверенна, что и здесь хоть что-то было.
Море цветов, легкая дымка, толи светло-розовая, толи молочно-перламутровая, один учет, бескрайний, насколько хватал глаз… Это менялось и менялось, чередуя друг друга в разной последовательности… Не менялось ничего.
Вот так вот сидишь в одном месте с одним непонятно каким образом выбранным человеком, а кажется, что вы и не вместе, а в разных местах, что ты делаешь что-то, что никак в это все не вписывается, делаешь нечто отвлеченное, нужное, должное…
Но все это только кажется. А на самом деле он всегда молчит, прикусывая губу и смотря куда-то в неопределенное направление. А я всегда молчу, глядя на него…

Разбросанные по комнате вещи его ничуть не смущали. Да и вообще разбираться в чем-то сейчас не хотелось. Ни в том, что снаружи, ни в том, что внутри. Он не то чтобы впал в апатию, он даже отвращение к движениям не приобрел, что обычно было ему свойственно.
Он следил за пылинками, как в каком-то мультике это делал котяра. Внимательно и сосредоточенно. Пылинки кружились гармонично, то опускаясь на пол, то взлетая вверх.
Он ее любил.
Фу, некрасивое слово, но в какое еще можно всунуть те чувства, что плещутся внутри? Как пылинки перебегают с одного места на другое в абсолютной пустоте, пахнущей старостью и пустотой. То подлетят к глазам и их видно, то отлетят - и снова тиишь и ничего. слиишком много наверное пространства в этой душной комнатке.
Он ее любил, а она улетала, улетала…